Добродетельная жизнь

Категория: Альманах

Большинство людей способны отличать добро от зла, правильное от неправильного, даже поступая по-разному. Многие мирские люди толкуют вопросы добродетельной жизни без какой бы то ни было ссылки на трансцендентную реальность. Они могут рассматривать определенные формы поведения как более приемлемые, чем другие, как выражение просвещенного эгоизма или как вопросы чувства и мнения. Религиозные люди думают по-другому. Они верят, что люди должны вести себя определенным образом, потому что (как сказали бы мусульмане) это воля Бога или (как утверждают буддисты) это соответствует дхамме (что имеет множество значений, включая истину и саму реальность).

Поскольку это книга о религии, мы рассмотрим вопросы приемлемого человеческого поведения с религиозной точки зрения. Верующие поступают исходя из основного убеждения, что трансцендентная реальность требует от них определенной жизненной позиции. На бытовом Уровне они могут поступать так же с позиции просвещенного эгоизма, но по другим причинам, чем совершенно неверующие люди. Они часто надеются своими поступками достичь блаженства в этой или следующей жизни. Они следуют предписанным маршрутом для того, чтобы получить этот дар. Они верят, что люди несут ответственность за качество собственной жизни. Мы рассмотрим эти проблемы поочередно и зададимся вопросом, возможно ли понять что-либо по поведению верующего не просто о людях, но и о природе и заповедях трансцендентной реальности.

Загробная жизнь

Поскольку эта жизнь коротка и трудна для большинства людей, многие верят в загробную жизнь или жизни, где они найдут счастье и где исполнятся их мечты. Мы упоминали, что великий Карл Маркс считал надежду на загробную жизнь «опиумом народа», принятием желаемого за действительное людьми, отчужденными от социального и экономического благосостояния в этой жизни. Джо Хилл (1879 — 1914) популяризировал эту марксистскую точку зрения в своей песне «Проповедник и раб»:

«Есть ты будешь, сколько хочешь Там, у Бога, в небесах,

А пока что ты работай,

Ешь мякину и молись.

Пирогом тебя накормят,

Но не раньше, чем умрешь.

(Но и это, к сожаленью, тоже ложь)».

Насколько убедительна эта критика религии? Мы видели, что люди верят в жизнь после смерти с давних времен. Показывает ли это глубину укоренения иллюзии, или это всеобщая человеческая интуиция относительно какой-то истины? К этому вопросу мы вернемся в этом разделе чуть позже. Чтобы формулировать ответ, изучим самые разные взгляды на жизнь после жизни, распространенные в мировых религиях.

Исходя из похоронных обрядов, относящихся к периоду позднего палеолита (ок. 30000 — 10000 лет до н. э.), мы можем сделать вывод, что вера в продолжение жизни после смерти существовала. Она возникла в египетской истории во времена фараонов. В Месопотамии, еще одном цивилизованном обществе раннего периода, «царские могильники» в Уре (ок.2500 г. до н. э.) указывают на то, что царя на тот свет сопровождали слуги, которых убивали во время похорон. Несомненно, знатный покойник хотел и в загробной жизни пользоваться теми благами, к которым привык в земной жизни.

Такое ощущение жизни после жизни было принято не во всех религиях. Одним из великих мифов раннего периода о существовании человека является легенда о Гильгамеше. Сказания о нем датируются третьим тысячелетием до н. э., а в письменном виде они появились на 12 табличках ок.1200 г. до н. э. Хотя эта легенда относится к тому же периоду, что и захоронения в «царских могильниках», в ней рассказывается о тщете поисков бессмертия. В этой легенде Гильгамеш, правитель Урука, — на две трети бог и на одну треть человек — борется с диким человеком Энкиду, посланцем бога Ану, разгневанного заносчивостью Гильгамеша, но боящегося его. Гильгамеш и Энкиду становятся друзьями и побеждают Небесного быка. Энкиду погибает, после чего Гильгамеш отправляется на поиски бессмертия. Он находит своего предка Утнапиштима, выжившего после потопа и ставшего бессмертным. Утнапиштим говорит Гильгамешу, что его друг не может стать бессмертным. Гильгамеш не обращает внимания на его слова. Он ныряет в море, чтобы достать траву, способную вернуть молодость старику, но по возвращении в Урук он лишается этой травы, которой завладевает змей.

Эта необычайно напряженная и трогательная история показывает мужество человека, бросающего вызов богам, и в то же время человеческую неспособность получить божественный дар бессмертия. В иных культурах эта дилемма раскрывается иначе. В греческом мифе о Прометее поиски бессмертия оказываются не только напрасными, но и ужасающими. Прометей был полубогом, похитившим у богов огонь и передавшим его людям. Зевс приковал Прометея к скале, куда ежедневно прилетал орел и клевал его печень. Поскольку Прометей был бессмертен, то за ночь печень вырастала снова. Он терпел свои нескончаемые муки до тех пор, пока его не освободил Геракл. Интересно, что Гильгамеш и Прометей были не совсем людьми. Их удивительные достижения, хотя и не полностью им удавшиеся, невозможны для обычных людей.

В некоторых религиях реальность загробной жизни ставится под сомнение. Многие китайские основоположники религий не признавали возможность загробной жизни. Конфуций (551 — 479 гг. до н. э.) реформировал социум и этику и оказал сильное влияние на религиозную и общественную жизнь Китая и Японии. Он отказывался строить предположения относительно сверхъестественного, считая, что это отвлекает его от проблем существующего мира. Когда некий Цзы — лу спросил его о долге перед духами, Конфуций ответил ему: «Когда кто-то не способен выполнить свой долг перед людьми, как он может выполнить его перед духами?» А на вопрос Цзы — лу о смерти он ответил так: «Не понимая жизни, как можно понять смерть?» (Аналекты Конфуция, XI. 11). Более того, в первоначальном даосизме существовало мнение, что люди являются частью природы и поэтому в загробной жизни для них нет привилегий.

Взгляды других китайских философов на жизнь после смерти были менее категоричными. В народной религии существовало убеждение, что царство смерти есть и оно состоит из десяти адов. Верховное существо, Яшмовый владыка, установил контроль над своими подданными. После смерти каждого человека судили и наказывали, а потом давали ему выпить «напиток забвения», чтобы он забыл о своих прошлых жизнях, после чего его бросали в темно-красную реку, по которой он несся к своему новому рождению. В народном воображении все обрастало новыми подробностями, особенно описание адов. Но народная религия не оставляла места для Бога — творца в драме судилища и инкарнации. Скорее, человеческая жизнь представала как естественный, повторяющийся процесс. Некоторые утверждали, что китайская система посмертного суда — бюрократически организованная система, смоделированная по образцу централизованного императорского правления (Brandon, 1967, р. 188).

Возможно, китайская народная религия заимствовала идею инкарнации или возрождения у индийского буддизма. В Индии индуизм определял состояние мокши как высочайшую цель человека. Оно освобождает нас от стремления к получению земных благ, которые бренны, и от сансары, цикла рождений и смертей, из которого мы не можем выйти. Индуисты считают, что мы не перестаем существовать после смерти, а рождаемся снова в этом или другом мире в новом теле. Сама вселенная существует всегда, но она проходит циклы распада и воссоздания так же, как и люди. Действия и поступки каждого человека (карма) оказывают влияние на то, как он перерождается. Несмотря на все перерождения, душа (апшан) оставляет человеческую личность неизменной и вечной. В процессе сансары физическое тело умирает, но атман продолжает жить. Таким образом, сансара — не случайное явление. Ею управляет закон кармы, твердое убеждение в том, что у поступков есть последствия. Можно сказать, что закон кармы распространяется на нравственную сферу физического закона причинности.

Буддизм принял индуистскую идею цикличности в отношении времени и истории. Однако Будда внес изменения в основные принципы индуизма в ряде областей. По его мнению, все обусловленные явления, включая людей, не являются постоянными (анника), они находятся в плену страданий и неудовлетворенности (дуккха) и у них нет постоянного «я» (анатта). Это учение об отсутствии постоянного «я» весьма неопределенное, и понимать его можно по-разному. Будда принял как факт то, что такие термины, как «ты как таковой» и «я как таковой», употребительны для обозначения совокупности физических и душевных состояний. Но он считал, что они означают неосязаемое, метафизическое «я». Может быть продолжение для каждой жизни как внутри нее самой, так и от одной жизни к другой; это происходит благодаря привычным и повторяющимся настроениям.

Буддисты постоянно сталкиваются с вопросом о том, как может происходить возрождение, если в соответствии с учением о «зависимом происхождении» постоянного «я» нет. За исключением нирваны, которая безусловна, все зависит от определенных условий и является частью изменяющегося потока. Когда кто-нибудь умирает, энергия его желаний и импульс его кармы находит новую жизненную ситуацию. Когда идея «я» исчезает, человек теряет все привязанности и впадает в состояние нирваны.

Восточно-азиатские и южно — азиатские верования, кажется, не совсем подтверждают критику Марксом религии как иллюзорной компенсации ущемлений в экономических и социальных сферах. Как Конфуций, так и Будда отказывались слишком много размышлять о загробной жизни, потому что эта жизнь — основная арена для нравственных усилий и философских исследований, а также потому, что недоступных для проверки предположений следует избегать как бесполезных размышлений. Никто из них не отрицал жизнь после земной жизни. Этого требовали и буддистский взгляд на реальность, и конфуцианский культ предков. Но ни Конфуций, ни Будда не прибегали к вере в загробную жизнь как к легкому выходу из социальных, экономических или нравственных проблем. Размышления китайцев и индусов о непрерывности жизни и смерти или жизней и смертей редко дают представление о будущих состояниях в положительном свете. В южно — азиатских взглядах на реальность земная жизнь чрезвычайно важна в разрешении проблемы избежания будущих жизней или, по крайней мере, их отсрочки.

Как обстоит дело с монотеистичными верованиями Западной Азии? В конце концов, Маркс был евреем. Может быть, его скептицизм берет начало в еврейском происхождении и воспитании. А может быть и нет, поскольку вера в жизнь человека после смерти появилась в еврейском Писании довольно поздно. В Книге Иова об этом не упоминается. В самом деле, испытывая страдания, Иов стенает в этом благородном отрывке.

В конце книги Иов возвращается к прежней жизни — у него другая семья, и он стал еще богаче, чем раньше. Авторы не прибегают к загробной жизни, где он мог бы встретиться со своей раскаивающейся женой и невинными умершими детьми.

Автора библейской Книги Екклесиаст часто несправедливо упрекают в цинизме. Фактически он очень трогательно выражает ортодоксальную еврейскую точку зрения. Тем не менее древние евреи верили в мрачное существование преисподней, отделенной от Бога и от всего, что сделало человека человеком, каков он есть. Автор Псалма 6 заявлял так: «В смерти нет помятования о Тебе; во гробе кто будет славить Тебя?» .

Когда некоторые евреи пришли к верю в загробную жизнь, возникло две линии в этом убеждении: корпоративное и индивидуальное выживание. Первая линия заключалась в том, что несмотря на испытанные страдания израильтяне выжили. Ассирийцы в 722 — 721 гг. до н. э. завоевали Северное Царство, вавилоняне разрушили храм Соломона в587 г. до н. э.

и изгнали множество евреев. Когда при Антиохе IV Эпифане (175 — 163 гг. до н. э.) династия Селевкидов пыталась искоренить иудаизм, провоцируя восстание под предводительством Маккавеев, внеся в Храм статую своего правителя, евреи верили, что Бог не оставит их и не допустит их вымирания. Это нашло свое выражение в крепнущей вере в воскрешение как одного человека, так и многих людей. В Писании это нашло отражение в Книге пророка Даниила, глава 7 и глава 12, стихи 1 — 4 соответственно. Это было написано во времена восстания Маккавеев, когда некоторые чувствовали, что Бог должен вознаградить своих мучеников.

Во Второй книге Маккавейской, в главе 7, рассказывается о мученичестве матери и ее сыновей. Мать и четверо ее сыновей подтверждают свою верность Богу, давшему им жизнь и который мог бы, если захотел, воскресить их. Однако неясно, к какой жизни они были бы возвращены.

К концу периода Писания (в середине II в. до н. э.) небольшое количество евреев стало верить в возможность спасения отдельного человека после смерти. Хотя этот процесс был ускорен угрозой, нависшей над еврейским народом в целом, еще один фактор имел большое значение: отдельные евреи в течение столетий чувствовали присутствие и расположение Бога. Мы видели, что Иов не прибегал к теме загробной жизни для того, чтобы оправдать доброту Бога. Однако, может быть, логика его отношений с Яхве, разделенная многими пророками и авторами псалмов, указывала на тот факт, что такая сильная зависимость от Бога не могла быть уничтожена ничем, даже смертью. Относительно рано возникла вера в то, что пророк Илия был взят на небо (Четвертая книга Царств 2:1 — 12). Он был первопроходцем, чтобы другие в конце концов поверили, что и они тоже могли бы последовать за ним. К первому столетию до н. э. это было уже доказано.

Этот отрывок из Библии, возможно, отражает восстание Маккавеев. Библейский период еврейской истории опровергает утверждение Маркса, что религия привлекает тем, и то предлагает сверхъестественные компенсации за тяжелые земные реалии. Евреи мечтали о взаимоотношениях с Богом здесь и сейчас без какой-либо надежды на то, что жизнь будет продолжаться и после смерти.

Каковы же убеждения христиан? Во времена Иисуса фарисеи верили в воскрешение, а саддукеи — нет. В этом вопросе Иисус придерживался позиции фарисеев (Мк. 12:18 — 27). Кажется, его волновала проблема как общего, так и индивидуального воскрешения. Например, в притче об овцах и козлах народы мира отделены друг от друга. Те группы, которые помогали нуждающимся, направляются в жизнь вечную, а те, кто не помогал, — в муку вечную (Мф. 25:31 — 46). Хотя этот отрывок часто используется в проповеди, как будто он касается отдельных людей и суда над ними, на самом деле пафос направлен не на них.

Современные люди на Западе часто неправильно понимают разницу между отдельной личностью и обществом во многих других обществах. Там личность человека во многом формируется общественными условностями. Общество, зачастую находящееся под влиянием религиозного учения, диктует своим членам, с кем им вступать в брак, что им носить, и вмешивается во многие аспекты повседневной жизни. На Западе упор делается на свободу личности отдельного человека, и в результате многим людям трудно понять культуры с другими традициями и обычаями. Тем не менее в не западных обществах отдельная личность также имеет свою ценность. Мы разбирали притчу Иисуса о блудном сыне и то, как она проливает свет на обычаи и привычки людей, живших в Средиземноморье в I в. Но кроме того, это история об отдельных людях, стремящихся понять человеческий грех и Божественное милосердие.

Поэтому люди, живущие на Западе, не должны переоценивать значимость как отдельного человека, так и общества, когда они сталкиваются с культурой других народов. Христиане раннего периода заимствовали у евреев веру в общее и индивидуальное воскрешение. Равным образом христиане разделяли с евреями убеждение, что религия имеет значение как для жизни на земле, так и для обещанной жизни после смерти. Больший упор на будущую жизнь в христианстве, чем в иудаизме, вероятно, объясняется тем, что оно образовалось к началу того периода, когда значительное число евреев уже начали верить в жизнь после смерти. Апостол Павел, который, будучи фарисеем, верил в воскресение (Деян. 23:6), видел вознесение Иисуса Богом из мертвых как начало жатвы воскресения всего (1 Кор. 15). Здесь явно подразумевается воскресение как общее, так и отдельных людей. Он утверждает, что все умирают в Адаме, представителе грешного человечества, но все воскресают во Христе, представителе покорного и спасенного человечества. Это видение всеобщего воскресения всех людей как совершенных созданий — не просто «пирог на том свете». Христиане должны быть телом Христа, нацеленным на выполнение обязанностей ради общего блага, особенно через любовь (1 Кор. 11 — 13).

Хотя учение ислама о жизни после смерти носит индивидуалистский характер, оно придает большое значение умме, или сообществу, послушному Богу в этой жизни. Так что здесь снова вера в жизнь после смерти не может рассматриваться просто как небесная компенсация за мучения и жестокость, испытанные в земном существовании. Мусульмане верят в воскрешение отдельного человека. В последний день прозвучит труба (Коран 39:68). Бог окажется единственным вечным существом: «Все, что есть, гибнет, кроме Его существа». (28:88). Поступки людей будут взвешены на весах (42:17). Рай обычно описывают как сад; это подчеркивает контраст между Аравийской пустыней, где произошло открытие Корана, и небесами.

Не являются ли эти картины рая небесного и ада (а также и чистилища, описание которого дается в Коране) оскорблением для разумных людей? Не только в исламе, но и во многих других религиях существуют описания варварских мучений, которым подвергаются грешники в аду. Хотя такие сюжеты часто приобретает гротескные и даже садистские формы в воспаленном воображении некоторых верующих, понятие о жестоком наказании грешников является одним из основных во многих религиях. Одно объяснение состоит в том, что это не нужно воспринимать буквально. Многие религиозные люди, находившиеся под влиянием современных западных идей, пошли по этому пути. Индийский мусульманин, биограф Мухаммада, Саид Амир Али (1849 — 1928) писал, что «идея вечного наказания противна исламу… Бог милостив и добр… Какому наказанию человек ни подвергался бы здесь или потом, оно служит ему для очищения и готовит его к состоянию совершенства, которое позволит ему “приблизиться к Богу”Тем не менее Амир Али долгое время верил, что концепцию наказания можно защищать, не столько потому что она правильная, а потому что она социально целесообразна. Он писал, что «мы должны иметь в виду, что эти идеи дали нравственным лидерам мира самые действенные средства для того, чтобы оказывать влияние на поведение отдельных людей и народов… добродетель сама по себе может восприниматься только очень развитыми людьми; для обычных и необразованных людей всегда будут необходимы те или иные разумные санкции». Толкование Амиром Али Корана в вопросе о жизни после смерти было весьма своеобразным. Хотя он и считал, что описание Мухаммадом потустороннего мира является образным, он признавал, что огромное число мусульман верит в это буквально» (Forward, 1999, р. 39).

Несмотря на то, что толкование Амира Али было эксцентричным, он не был одинок в убеждении, что язык рая и ада является не буквальным, а иносказательным. В самом деле, поскольку очень немногие люди (если вообще таковые были) умерли и вернулись снова на эту землю, чтобы поведать нам свои истории, то он имеет для этого основание. Может быть, его доводы лучше иллюстрирует такая выдающаяся личность, как Конфуций. Его агностицизм относительно жизни после жизни происходил не из недостатка веры в то, что жизнь шире, чем мы ее видим. Скорее, он указывал на эту жизнь как на арену для веры и подчинения, для добра и милосердия. Описания рая и ада также подтверждают эту точку зрения. То, как мы поступаем в этой жизни, имеет значение для последующей загробной жизни. Поэтому религия не может рассматриваться как компенсация. Пассивный взгляд игнорирует моральные и религиозные усилия, которые требуются при вере в загробную жизнь от тех, кто в нее верит.

Конечно, здесь не обходится без сильного личного интереса к правильному поведению в целях достижения нирваны, или мокши, или райского наслаждения. Религиозные люди верящие в личностного Бога, конечно, поклоняются Богу с мыслью выиграть от такого общения. Однако некоторые из таких верующих убеждены, что отношения с божеством нельзя низводить до сделки.

Мы рассказывали о беззаветном служении Богу мусульманки, мистика раннего периода Рабии аль — Адавии. Таким же образом в гимне, приписываемом Франциску Хавьеру (ум. 1552), основателю ордена иезуитов Римско-католической церкви, подчеркивается бескорыстная любовь к Богу:

«Господи, люблю Тебя — не потому, что Надеюсь таким образом попасть в рай,

Не потому что те, кто не любит Тебя,

Не обретут вечной жизни.

Тогда почему же, о благословенный Иисус Христос,

Я так люблю Тебя?

Не ради того, чтобы оказаться на небесах Или избежать ада;

Не в надежде получить блага,

Не ища вознаграждения,

Но поскольку Ты сам возлюбил меня,

О, всемилостивейший Господь».

Ни Рабия, ни Франциск Хавьер (если это был он) не отвергали надежду попасть в рай. Они были поэтами и мистиками, принимавшими этот дар, но любившие дарителя больше, чем его дар. Подобные чувства можно найти у многих теистов: у индуистов направления бхакти, у приверженцев традиционных африканских верований и у других аборигенов.Иногда в подобных молитвах предпочтение отдают дарителю, а не дару несколько другим образом. Приводим молитву племени, живущего в Северной Бенгалии:

«Если я попрошу его о даре, он даст мне его, но : тогда я должен буду уйти. А я не хочу уходить. Не давай мне никакого дара — дай мне себя. Я хочу быть с тобой, мой возлюбленный».

Такие чувства выражают преданность Богу, которая является достойным и адекватным ответом на то, что воспринимается как неистребимая любовь к верующим людям.

Отсутствие Бога — творца во многих южно и восточно-азиатских религиях не означает, что у того народа нет такого поклонения. Джеффри Парриндер постоянно заявлял, что буддизм стал религией, потому что его приверженцы на деле поклоняются Богу, богам, Будде или еще кому-либо, кого они считают спасителем. По мнению Парриндера, джайнизм, конфуцианство и другие религии, в которых отсутствует Бог — творец, являются религиями, потому что они предлагают поклонение фигуре основоположника. В своем труде «Введение в азиатские религии» (1957) он утверждал, что даже строгая форма направления буддизма тхеравада может быть названа религией из-за преданной любви к Будде:

«Можно сказать, что сам Будда представляется верующим предельным религиозным символом. Поклонение, расточаемое Будде, как в странах, где распространено течение махаяна, так и в странах, где существует направление хинаяна (более правильно — тхеравада), многочисленные статуи — работа художников — ремесленников, почитающих Будду, постоянные подношения, поклоны и молитвы — все указывает на глубокое религиозное отношение. Правда, теоретически Будда является примером, а задача верующего состоит в «Подражании Будде», но подражание превращается в обожание и религиозный опыт» (Parrinder, 1957, р. 84).

В своей книге «Аватара и инкарнация» (1970) Парриндер утверждал, что «Будда — это суррогат божества». Он признавал, что:

«Есть несколько писателей, которые утверждают, что не только прославление Будды в тенденции махаяна является отходом от первоначального буддизма, а что и представление о Будде, спасающем людей, также является навязыванием. Такие утверждения слышатся в Западном мире и на пограничных линиях буддизма, от приверженцев западной культуры в Японии и на Цейлоне. Будда представлен как гуманист, сократовская, почти научная фигура, его не называют Спасителем, кроме как в смысле того, что он открыл и показал путь к освобождению. Но во всех традиционных школах и писаниях Будда фигурирует как небожитель: у него божественные качества, и не только его учение, но его присутствие и защита нужны людям ежедневно в культе реликвий и святых мест». (Parrinder, 1997, р. 248).

Парриндеру хорошо известно, что его «взгляд на Будду как на «функциональное божество» противоречив, но он базируется на наблюдениях, проведенных в Бирме и Японии, и на чтении текстов».

Проблема описания Парриндером Будды как «функционального божества» заключается в том, что в нем приводится доказательство с чужой точки зрения. В буддизме Будда показывает путь к прекращению человеческих страданий и сам он является воплощением мудрости и сострадания, поэтому Будда — средоточие почитания, которое теисты считают уместным только для Бога. Но он всего лишь человек. Парриндер заметил очень интересную вещь: всем людям свойственна потребность почитать кого-то перед лицом жизненных таинств. Все исследователи буддизма убедительно доказывали, что буддисты различают почитание и поклонение. Будда почитаем потому, что он показал людям путь к освобождению. Но это не поклонение всемогущему Богу — творцу (Forward, 1998, р. 141 — 144).

Итак, большинство людей, за исключением проживающих в современном постмодернистском западном обществе, имеют склонность реагировать на таинственные явления почитанием или поклонением. Эта склонность устанавливает и поддерживает отношения с предельной реальностью иногда совершенно удивительным образом.

В каком состоянии люди приближаются к трансцендентной реальности и общаются с ней?

Существует различие между представлениями семитской группы религий (Западная Азия) и представлениями южной и восточной Азии. Религии западной части Азии считают своих приверженцев не подчиняющимися Богу или забывающими его. В Южной и Восточной Азии верующих считают не понимающими природу предельной реальности. Это неточное различие. Очевидно, джайны могут быть злыми, а зороастрийцы не понимать важных проблем!

Стоит исследовать различие между непослушанием и невежеством. В следующем разделе будет показано, что мусульмане — сунниты следуют по прямому пути — шариату, то есть действуют по религиозному закону, определяющему, как должно выполнять волю Бога. Логическое основание этого закона состоит в том, что люди часто забывают о щедрости Бога и им необходимо постоянно напоминать об этом. Люди легко выходят из подчинения. В индуизме людей считают жертвами невежества (авидья, буквально «не знающий»). В одной из индуистских философских школ считается, что мы, люди, налагаем на наше «я» (атман) качества наших тел со всеми их ограничениями. Фактически атман (в этом конкретном толковании) идентифицируется брахманом, с «я» в его космической универсальной природе как возможности всякого существования. Конец невежества приходит с пониманием этой идентификации и с соответствующими действиями. Таков вкратце подход великого Шанкары (ок. 788 — 820). Другие индуистские философские школы по-разному толковали природу индивидуальной души атмана и мировой души — Брахмана, и поэтому их взгляды различаются в вопросе о том, как можно преодолеть незнание, что иллюстрирует огромный разброс мнений внутри одной религии.

Можно привести еще один пример критики мусульманами христианства. Некоторые виды христианства изображают человеческое неповиновение как космическую трагедию, бесконечное повторение непослушания Адама, от которого человечество может освободиться искупительной жертвой Иисуса Христа. Это, если хотите, христианский эквивалент индуистской сансары, бесконечной цепи страданий, от которых людей необходимо освободить. Для мусульман (и для небольшого количества христиан) это кажется преувеличением в оценке человеческих дурных поступков (см. например: Forward; 1999, р. 66). Тем не менее, несмотря на различия между восприятиями, мусульмане и христиане (как и евреи и зороастрийцы), хотя они признают человеческое неведение предельной реальности, характерным образом подчеркивают человеческое неповиновение. Индуисты и буддисты (как и джайны и сикхи) хорошо знают о неповиновении людей, но больше обеспокоены их невежеством.

Верующие люди считают, что жизнь более глубока, чем кажется. Поэтому неудивительно, что они открыты не только трансцендентному милосердию и добру, но также возможности понимания того, что предельная реальность не ограничена способностью воспринимать физические ощущения или эту жизнь. Известна широта реакции на природу и значение жизни после жизни и состояние человека, вызывающее цепь перерождений. Циники сказали бы, что это разнообразие взглядов подтверждает бессмысленность и невероятность человеческой надежды. Но сама универсальность таких взглядов впечатляет очевидностью тезиса, что в них есть сущность. Эти взгляды так разнообразны, потому что они облачены в различные культурные и языковые одежды.

Для многих религиозных людей вера в жизнь после жизни не уменьшает значимости жизни. То, что мы делаем на этом свете, серьезно влияет на наше будущее. Так как же люди должны повиноваться законам мира, истолкованным как воля Создателя, с тем чтобы потом вкусить радости райской жизни или как поступать в соответствии или не в соответствии с сансарой, чтобы достичь состояния мокши или нирваны.

Похожие статьи:

Добавить комментарий