Калмыкия

Категория: Современная религия

В предбаннике Центрального элистинского хурула, самого большого буддистского храма в Европе, гора обуви, на глаз — пар пятьсот-шестьсот. Школьники-старшеклассники, студенты местного университета, их преподаватели — все они собрались в конференц-зале хурула, чтобы послушать Роберта Турмана, высокого крепкого немолодого американца, преподавателя кафедры индо-тибетских религий Колумбийского университета. Турман говорит о счастье, просветлении и карме ровно так же, как Николай Николаевич Дроздов — о зверушках: без назидательности, с юмором и любовью.
Никакого занудства, ни малейшего желания кого-то во что-то посвятить, перевербовать, втянуть в мировую паутину буддизма. Это такой фундаментальный буддистский принцип: не обращать в свою веру. Предполагается, что и приверженцы других религиозных взглядов не будут обращать буддистов. Да они свой буддизм и верой-то не считают. Какая такая вера, какая религия? Это же наука, система взглядов, мировоззрение! «Вот, — говорит Турман, — кармическая теория — она же ровно про то, про что и дарвиновское происхождение видов, и генетика: не порти карму, и будет все в порядке с наследственностью, передашь следующему поколению только хорошее, да и сам переродишься не в тлю какую-нибудь, а в приличного человека».
Сам профессор Турман был рожден в христианской семье, крещен в пресвитерианской церкви, рано венчался, однако же в двадцать лет удрал из Гарварда и от своей первой жены и новорожденной дочери Таи в Азию, где познакомился с тибетскими монахами и решил перейти в буддизм. И так твердо решил, что выучил тибетский язык, начитался священных книг и оказался первым американцем, посвященным далай-ламой в монашеский сан. Вскоре, впрочем, учителя позволили Роберту вернуть обеты: в роли монаха он не смог бы быть столь же полезным учению, сколь в качестве преподавателя — учителям в Америке верят больше. Да и обет безбрачия был молодому буддисту не по мерке: в середине шестидесятых сын актрисы и ооновского переводчика Роберт Александр Фаррар Турман встретил Биргитт Каролину «Нену» фон Шлебрюгге, баронессу, дочь полковника абвера и шведской красавицы, любимую модель Хорста П. Хорста, подругу Сальвадора Дали и жену Тимоти Лири. И влюбился. Как результат — Роберт и Нена вместе уже почти полвека. И у них четверо детей. Трое сыновей и дочь — актриса Ума Турман.
Лекция в подземелье элистинского хурула проходит как раз в день рождения Умы, двадцать девятого апреля, и верховный лама Калмыкии, Тэло Тулку Ринпоче, благодаря Турмана за слова, с которыми тот обратился к местной молодежи, заодно поздравляет Нену и Роберта с семейным праздником. Кивая головой, Роберт с улыбкой отвечает, что «не будь у нас такой дочери, кто бы пришел слушать немолодого скучного университетского преподавателя, говорящего на английском языке». Роберт отчасти лукавит: он совсем не скучный. Любые глубокие истины, которые он изрекает, — как орех в шоколаде: твердые внутри, мягкие и сладкие снаружи. Во время лекции он посмеивается, приводит забавные примеры, много шутит, обращается к жене — в общем, ведет себя непринужденно и свободно, слушать его — одно удовольствие. Впрочем, и Ума помогает: школьникам интересно посмотреть на родителей знаменитой актрисы, звезды «Криминального чтива».
Ума всеми своими статями вышла в мать. Нена и сегодня красавица, а в четырнадцать лет, когда фотограф Vogue Норман Паркинсон отыскал ее в Стокгольме, была чистой боттичеллиевской Венерой. Недаром же в первой своей роли в кино, в «Бароне Мюнхаузене» Терри Гиллиама, Ума изображала как раз таки Венеру с картины итальянского гения. Это потом уже героини Турман стали орудовать всеми видами оружия, вынюхивать лошадиные дозы и танцевать рок-н-ролл с бандитами. Сначала были вполне целомудренные, благовоспитанные девушки, такие, каких баронесса фон Шлебрюгге изображала для обложек модных журналов в середине пятидесятых по обеим сторонам Атлантики.
Карьера Нены развивалась стремительно: в пубертатные четырнадцать она впервые снялась для Vogue, в шестнадцать — переехала в Лондон, в семнадцать — в статусе любимой модели Эйлин Форд — пересекла океан на борту Queen Mary и оказалась в Нью-Йорке, где, что называется, сделала кассу. Во всяком случае, агентству Ford Models. Ей еще не было и двадцати, а Хорст П. Хорст — великий и ужасный — снимал ее для обложки американского Vogue. Шведская красота тогда была в цене. Ума тоже в юные годы успешно эксплуатировала образ целомудренной северной красавицы с прозрачной светлой кожей — вспомните ее героиню Сесиль де Воланж из «Опасных связей» Стивена Фрирза! Чистая красота, сама недоступность. Недоступность, впрочем, относительная.
Нена быстро стала героиней нью-йоркского света и подружилась с Сальвадором Дали. Именно он знакомит Нену с Тимоти Лири, теоретиком психоделики, пропагандистом ЛСД, кумиром университетской молодежи — в 1964-м Нена становится третьей женой Лири и увлекается тибетским буддизмом. Чуть позже — еще и буддистским монахом — американцем, которого ей представляют в Hitchcock House, поместье Лири.
В 1965 году Нена оставляет Тимоти и через пару лет выходит за Турмана. Роберт и Нена как-то уж слишком трогательно — для почти полувекового семейного стажа — любят друг друга. У него на плече татуировка с ее именем, у нее на лодыжке — домашнее прозвище Роберта, причем сделаны тату не в шестидесятых, а совсем недавно, в возрасте, когда рисунки с тела уже даже не сводят.
Еще Нена носит на пальце и на шее по большому алмазу монгольской огранки. Тот, что в кольце, подарен Робертом на тридцатилетие свадьбы, второй — на сорок лет. «Скоро, — говорит Роберт, — придется искать очередной камень. Традиция!»
При этом он слушается ее во всем, она — не спускает мужу ничего. Накануне лекции в хуруле, когда Турманы только-только добрались до Элисты, верховный лама угощал нас ужином в ресторане «Магнолия». Подавали махн и бериги — вареную баранину и местные пельмени, — а Роберт рассказывал о своем учителе, геше Нгаване Вангьяле, калмыке по происхождению, основателе первого в США буддистского тибетского монастыря, человеке неординарном и весьма почитаемом: «Как-то в молодости будущий геше заболел холерой. В монастыре, где он умирал, его нашла мать. И стала лечить, как могла — отсасывая гной из легких через тростинку и сплевывая. И не отходила от него ни на секунду, пока сын не начал подавать признаки жизни. И умерла сама, дав сыну вторую жизнь. А тот, очнувшись, попросил воды, напился, и радость от возвращения была столь велика, что ее не смогло затмить даже известие о смерти матери».
Тут в рассказ мужа вмешивается Нена: «Ты не можешь так говорить, Роберт. Очевидно, вместе с радостью геше Вангьял испытал и глубочайшую скорбь, и именно это чувство изменило его жизнь».
Профессор как будто соглашается: «Хорошо, дорогая. Я готов изменить историю — молодой Вангьял, конечно, опечалился, — и через паузу: — Но! Никакая скорбь не смогла заслонить той невероятной радости, которую принесло воскрешение из мертвых! И тем более печаль не заставила его забыть о чувстве жажды. И только потом геше Вангьял понял, что был неправ, что эгоизм — главная беда мира. И это понимание привело его к просветлению».
Геше Вангьял и есть повод для приезда Турманов в Калмыкию. Роберт мечтал побывать на родине учителя, в Шин-Мере, увидеть степь, привязать белый шарф к ступе, построенной у Белого ключа в память об ученом монахе.
Встретились геше Вангьял и молодой Роберт Турман в Америке, в том самом монастыре Лабсум Шедрублинг, что учитель основал в Вашингтоне, штат Нью-Джерси. Роберт тогда вернулся ненадолго в США, чтобы похоронить отца. Молодой человек был угнетен, и уход в монахи казался ему вполне адекватным выходом из кризиса. Он пришел в монастырь к геше Вангьялу, услышал того и стал умолять принять его в послушники и посвятить в сан. Учителю было на сорок лет больше, чем будущему ученику, он не очень-то доверял юному хиппи и велел Турману возвращаться в мир, к семье, а о монашестве даже не помышлять. Не помогло. Юноша приходил раз за разом, и тогда мудрый геше, чтобы хоть как-то направить энергию Роберта в полезное русло, попросил того позаниматься с монахами английским языком. В обмен на учение Будды. А еще, увидев, что буддизм для Роберта — не блажь и не простое увлечение, отправил его в Индию к четырнадцатому далай-ламе, Тэнцзину Гьямцхо, представив молодого человека как «американского паренька с добрым сердцем», который «хорошо говорит по-тибетски, знает кое-что о буддизме и хочет стать монахом». С его святейшеством Роберту удалось подружиться, они виделись часто, минимум раз в неделю, обсуждали не только буддизм, но и все на свете. В результате в 1964 году Роберт все-таки становится монахом и надевает шафраново-бордовые одежды. На три года, до женитьбы на Нене.
Меня в Калмыкию занесло за компанию с Ниной Гомиашвили и Аней Пиотровской. Мои приятельницы впервые встретились с Турманами за полгода до того, в Индии, куда поехали в устроенное американским «Тибетским домом» путешествие по святым местам. Не то чтобы Нина с Анной исповедовали буддизм, просто паломничество — чуть ли не единственная возможность увидеть многие монастыри, а уж в компании с профессором Колумбийского университета, важным специалистом по тибетскому буддизму, — верный способ что-то из поездки вынести. Девушки вот вынесли дружбу с Робертом и Неной. Которые и позвали их в Калмыкию. Еще в самолете я познакомился с верховным ламой Калмыкии, Тэло Тулку Ринпоче, одиннадцатым перерождением святого Тилопы, великого учителя, жившего в Индии многие сотни лет назад. Ринпоче родился в 1972 году в Америке, в четыре года заявил о желании стать монахом, в шесть — отправился в Индию, в тибетский монастырь, тринадцать лет там изучал учение Будды и уже в девятнадцать был отправлен далай-ламой служить на родине родителей. В 1992 году молодой монах был провозглашен шаджин-ламой Калмыкии. Теперь вот в его резиденции в Центральном элистинском хуруле Турман рассказывает молодежи о себе. Вернее, о своем пути к Будде: «Полвека назад, оставив дома жену и новорожденную дочь — не потому, что не любил их, просто они не хотели и не могли за мной последовать, — я путешествовал по Индии. В поисках смысла жизни. Мне казалось, недостаточно просто окончить колледж и начать делать карьеру. Хотелось найти источник знаний».
Профессор говорит, поглядывая на аудиторию одним глазом. Второй давно заменен на стеклянный: еще до первого путешествия по Индии Роберт умудрился выбить его, ремонтируя автомобиль. Говорят, что именно увечье заставило юного Роберта задуматься о смысле жизни и отправиться в Турцию, Иран и, наконец, в Индию. И еще говорят, что образы одноглазых героев Тарантино списал с отца любимой актрисы. «Где-то в Индии, — продолжает Роберт, — я встретил тибетских лам и стал — в обмен на преподавание им английского — изучать буддизм. Потом умер мой отец, я вернулся в США, увидел в Нью-Джерси геше Вангьяла и уже не смог от него отойти ни на шаг. «Чего ты хочешь?» — спросил меня при первой встрече учитель. «Достичь просветления», — со свойственной всем молодым глупцам наглостью ответил я. Тот засмеялся: «Да ты в таком виде и Нью-Йорка-то не достигнешь, не то что просветления!» Так и поговорили. А потом, когда я стал надоедать ему своими визитами, геше Вангьял смилостивился и предложил мне повторить индийский опыт — учиться буддизму в обмен на обучение монахов английскому. Ну, дальше вы, наверное, знаете». Слушатели кивают. Хотя, что они могут знать? Возможно, среди них, среди этих старшеклассников и студентов местного университета, среди всех этих босых ребят — те, кто, как и Роберт полвека назад, обреют головы, сменят цивильное на шафраново-бордовое и станут служить. Рассказ о молодости может длиться до бесконечности, но Нена делает недвусмысленные знаки, и Роберт переходит к основной теме лекции: «Слышал ли кто-нибудь из вас о четырех благородных истинах»? В зале поднимаются десять рук. Лектор, посмеиваясь, говорит: «Хорошо! Значит, мне будет легко открывать вам истины». И приступает.
По окончании лекции верховный лама ведет нас по хурулу. В самом большом буддистском храме Европы и статуя Гаутамы самая большая: в главном молельном зале — огромный сидящий Будда Шакьямуни, слева от него, в витрине, — одеяния четырнадцатого далай-ламы, вокруг — бесконечные маленькие будды. Роберт простирается перед изваянием, кладет поклоны, идет к небольшому алтарю, прикладывается лбом, вместе с Ринпоче произносит на тибетском молитву, подносит белый шарф, жертвует несколько банкнот, идет дальше по залу, зажигая свечи и оставляя там и сям купюры. Элистинцы смиренно ждут в проходах: многим охота сфотографироваться с гостем и с шаджин-ламой, так что после обхода начинается настоящая фотосессия.
Следующий пункт программы — музей хурула с фотографиями разрушенных большевиками храмов и молельных домов и портретами геше Вангьяла, сделанными в Америке тогда, когда молодой Роберт пришел к старцу за советом и знаниями. Теперь самому Роберту на десять лет больше, чем было тогда его учителю. И старцем он себя точно не считает!
Затем — обед. Снова жирный соленый калмыцкий чай, снова бериги, снова вареная баранина, снова бараний бульон с нарезанной крупными ромбами лапшой. Все дни, что мы будем в Калмыкии, нас будут кормить одним и тем же. И это будет очень вкусное «одно и то же»! Хотя чай — на любителя.
Роберт — практикующий буддист, так что старается придерживаться вегетарианской диеты, но в Калмыкии это почти невозможно. Как и в Тибете. Или в Монголии, откуда родом калмыки. Впрочем, когда за обедом Роберт спрашивает, нет ли чего-нибудь немясного, Нена предлагает: «Ты вполне можешь вылавливать из супа лапшу, оставляя мясо в миске».
Мы с Ниной и Аней приехали в Элисту на день раньше и с местной кухней смогли перейти на ты еще до первого совместного с Турманами ужина: водитель Джангр отвез нас в свое любимое кафе «Цаган Сар», и там были бериги, махн, калмыцкий чай. А еще — дотур. А потом Джангр вывез нас в степь, к туристической юрте, паре лошадей и двум верблюдам, и там нам подали… бериги, махн и калмыцкий чай. Ну и водку еще. Ничем другим баранину с бараниной запивать невозможно. Единственное, что мы так и не попробовали, — кюр, ягнятину, которую зашивают в желудок, кладут в яму с углями и закапывают, оставляя томиться едва ли не сутки. Сейчас роскошь ждать ужин целые сутки уже мало кто может себе позволить.
На следующий день после лекции все мы — Турманы, верховный лама, Аня, Нина, я — едем в Шин-Мер, родную деревню геше Вангьяла. Едем кортежем, обгоняя фуры с дагестанскими номерами. У поворота на Шин-Мер — пост автоинспекции и молодежь в национальных костюмах; мы с Ниной примеряли такие накануне в туристической юрте. Девушки подносят гостям кобылье молоко, одна даже поет — высоким красивым голосом. Все это — только увертюра.
У въезда в деревню — следующий кордон: юноши-наездники. Роберт счастлив. Все эти дни он часто говорил, что хочет посмотреть на местных лошадей. И сомневался, что в Калмыкии остались те, кто умеет держаться в седле. В самой деревне — столпотворение. К Белому ключу, роднику, у которого на собранные по миру деньги поставлена ступа в память о геше Вангьяле, пришли и приехали сотни уроженцев Шин-Мера, гости из окрестных деревень. А еще из Волгограда, Астрахани.
Роберта и шаджин-ламу встречает старейшина, мы все идем в юрту пить чай, потом — к ступе, от нее — к роднику, потом — в молельный дом и наконец — в местную школу, на концерт в честь профессора из США.
На школьном дворе — сцена, играет музыка. Дети поют на калмыцком, солисты столичного ансамбля танцуют, взбивая мягкими сапогами пыль. Дальше — больше: под песню «Дискотеки Авария» местные старшеклассники изображают кордебалет; и все бы ничего, да в песне слова вроде: «…Крутые коктейли, отдыхать в Куршевеле, клеить моделей, летать на ракете, решать все проблемы — мы все бы сумели. Придет наше время…» Хорошо, что Роберт не понимает по-русски. Да и верховный лама до такой степени не овладел языком. Хотя гневаться Роберт бы точно не стал. Посмеялся бы, он вообще — смешливый, с чувством юмора. Буддистам — не возбраняется. Юмор кармы не портит.
Потом — выступление Роберта, рассказ односельчанам геше Вангьяла об их земляке. Затем — обед в школьном кабинете истории. Бериги, вареная баранина, калмыцкий чай. Среди гостей — две крошечные старушки. Одна — двоюродная сестра геше Вангьяла, вторая — сноха двоюродной сестры. По местным меркам — ближайшие родственницы. Роберт подписывает бабушкам свои книги, вкладывая меж страниц купюры и отдавая томики со словами: «Это не от меня, это от геше». За окнами кабинета истории, в степи, гарцуют на лошадках местные ребята. Праздник продолжается: скоро начнутся скачки. И профессор из Америки будет доволен.

Похожие статьи:

Добавить комментарий