Потребность в полной истории прихода св. Людовика ощущалась давно. И теперь она имеется. Триптих из статей В. П. Пономарева, А. Г. Крысова и Д. Э. Пучкина, опубликованных в первом выпуске альманаха «Покров», в принципе, решил эту задачу. Блестящая статья Владимира Павловича Пономарева о дореволюционном периоде истории прихода может быть рекомендована как почти идеально освещающая свою тему (кроме спорного утверждения о том, будто Д. И. Жилярди не принимал участия в проектировании нынешнего здания храма). Анализировать собственную статью о новейшем периоде автор данных строк по понятным соображениям не берется. Могу только сказать, что писалась она поспешно, времени на тщательное редактирование не было, поэтому в ней пропущено упоминание о том, что сослужение (concelebratio) в традиционном латинском обряде допустимо не только на архиерейской, но и на пресвитерской хиротонии, имеются некоторые незначительные шероховатости в стиле.
 
Статья же Александра Георгиевича Крысова требует, как нам кажется, определенных комментариев. Не подлежат сомнению ее многочисленные достоинства. Автор впервые написал историю прихода советского периода, использовал ряд малоизвестных публикаций и источников, статья иллюстрирована редкими фотографиями, Особенно похвально то, что собраны пока еще неполные, но интересные сведения о пастырях работавших в приходе в 50 – 60-х гг. (стр. 41-42). Рассказано обо всех закулиссных моментах, связанных с назначением о. Бернара Ле Леаннека АА настоятелем прихода св. Людовика (стр. 48-49). В то же время, данная публикация содержит, к сожалению, отдельные недочеты.

Первое, что бросается в глаза – эпиграф. Он взят из стихов покойного проф. Ю. А. Шрейдера OPs, известного модерниста. Нам кажется, что брать эпиграф из произведений столь одиозного автора не Подобает публикации в издании, претендующем на защиту Свящ. Предания. Вообще, статья перегружена стихотворными цитатами, из коих интерес представляет только стихотворение свящ. С. М, Соловьева.

В нарушение церковного этикета духовные лица часто называются просто по фамилиям, без указания на сан, например, «Невё», «Кондрусевич», «Гей» вместо «еп. П. Э. Невё АА», «архиеп. Т. Кондрусевич», «о. А. Гей». Нигде после фамилий членов католических орденов не указана орденская аббревиатура (в данной статье упомянуты несколько ассумпционистов (АА) и марианцев (MIC)). Впрочем, данные два недочета нередки в русскоязычной литературе вообще, а потому строгая объективность требует не считать их личной виной автора. Следующий недочет менее простителен. Дважды фамилии православных архиереев (патр. Тихона (Белавина) и еп. Варфоломея (Ремова)) написаны без полагающихся при написании фамилии православного монаха скобок, хотя это правило и известно автору (правильно написана фамилия еп. Иова (Тывонюка)).

Русский язык А. Г. Крысова не вполне чистый, в нем употребляются полонизмы «закристия» и «конфессионал», вместо русских слов «ризница» и «исповедальня». Марианцы названы «марианами» (тогда доминиканцев следовало бы называть «доминиканами», францисканцев – «франчисканами», иезуитов – «езуитами» и т, п.). Сие тем более странно, что, насколько нам известно, никакой польской крови в жилах А.Г. Крысова не течет.

Не беремся судить о точности изложения отдаленных событий. «Машина времени» может существовать только на страницах романа Герберта Уэллса, в реальности же она невозможна, в силу необратимости времени, вытекающей из второго начала термодинамики. Историк не может увидеть прошлого своими глазами и во многом зависит от письменных источников и исследовательской литературы, достоверность которых всецело на совести их авторов. Итак, по фактологической стороне мы тут не возражаем рецензируемому автору. Любой человек на его месте написал бы примерно то же самое. Что же касается оценочных суждений А. Г. Крысова, то тут удивляет неуместное, как нам кажется, для русского автора чрезмерное сочувствие к прибалтам. Независимость стран Балтии признали коммунисты (Верховный Правитель России адм. А. В. Колчак ее не признавал) и они же ее и упразднили в 1940 г. Следует заметить, что активное участие в революции и гражданской войне приняли прибалтийские большевики (прежде всего, пресловутые латышские стрелки). Были в Красной Армии и литовцы, и эстонцы. Следовательно, Бог справедливо наказал эти народы, принявшие в 1919 г. признание независимости от большевиков, незаконно захвативших власть в России, лишением этой независимости в 1940 г. и полувековым проживанием под советской властью.

В описании же относительно недавних событий содержится ряд явных неточностей. Например, среднему читателю просто непонятна фраза, что о. Станислав Мажейка MIC совершил в 1976 г. «переход на несколько видоизмененный (sic!!!) чин мессы» (стр. 45). Необходимо разъяснить, что до 1976 г. о. Станислав служил Тридентскую Мессу, а после, под давлением Ватикана, был вынужден служить Новый Чин Мессы (Novus Ordo Missae), введеный Папой Павлом VI в 1969 г., однако совершал мессу на старом престоле, по-латыни и используя только заимствованный из Тридентской Мессы Римский Канон (1-ая Евхаристическая Молитва в обновленческом Служебнике). Называть алтарь и язык богослужения «частями мессы» не вполне удачно. О. Станислав никогда не заканчивал свои проповеди (тем более «очень многие») словами: «Чтобы нам однажды встретиться в вечности!» (стр. 49). Обычным окончанием было: «Чтобы мы все, один раз, были на небесах с Богом. Аминь», Ничего не сказано о ряде недочетов в пастырской работе о. Станислава, например, о его снисходительном отношении к парам живущим в конкубинате (положительной стороной деятельности о. Ф. Рачюнаса было то, что он с этими поблажками покончил). О. Станислав был во многом хорошим священником, но он не нуждается в идеализации. Мы и без нее любим и помним этого прекрасного человека.

Еще более удивляет идеализация о. Франциска Рачюнаса MIC, особенно в традиционалистском издании (ведь он однажды враждебно высказался об архиеп. М. Лефевре, именно в его настоятельство в храме начали служить лицом к народу). Этот человек виновен в том беспорядке, о котором пишет сам же А. Г. Крысов, почему-то переводя ответственность на других священников, работавших тогда в храме (стр. 48). Не соответствует действительности утверждение, что о. Франциск был противником их действий. Неверно и то, будто он «считал себя не в праве выгонять кого-либо из храма Божиего». О. Франциск несколько раз пытался выгнать из храма мiрянина Владимира Николаевича Казначеева (известного народу под прозвищем «Вовка-бомжовка»), которого ложно обвинял в растрате церковных денег, якобы выданных на покупку рождественских елок.

Ничего не сказано о том, что о. Франциск не считался с прежними приходскими традициями и обычаями: было заброшено почитание св. Антония Падуанского в первые вторники месяца, пасхальный крестный ход стал проводиться не ночью, после службы Навечерия Пасхи, а перед утренней пасхальной мессой (правилами допускается и то, и другое), без надобности переделано расписание воскресных служб и т. п. Обойдено молчанием влияние на приходские дела некоей «Кристины», как она представлялась по конфирмационному имени (паспортное имя, если мы не ошибаемся, Елена Александровна, фамилия нам вовсе неизвестна), столь сильное, что приходские сплетники предположили, что её отношения с о. Франциском носят безнравственный характер (мы не знаем было ли это так, но слепое доверие о. Франциска к «Кристине» и властная манера ее поведения в храме, напоминавшая поведение попадьи в некоторых православных приходах, бросались в глаза всем, кто с ней сталкивался). Непонятно, почему автор недоволен теми, кого назвал «не в меру ретивыми (?!) консерваторами». Что же касается западных священников «почти публично называвших его (о. Франциска) сумасшедшим», то мы не видим никаких оснований столь уверенно оспаривать данное утверждение, хотя не будучи врачами не считаем себя вправе ставить диагноз. Во всяком случае, иррациональных поступков о. Франциск совершил немало. Вспомним хотя бы посылки с гуманитарной помощью, большую часть которых он спрятал в подвале и никому не хотел выдавать, пока половину продуктов не подпортили крысы. Или чего стоит выдержанное в лучших традициях барона Мюнхгаузена заявление о. Франциска, будто в Москве живет 50 000 католиков, из коих 10 000 поляков и 10 000 литовцев?! (Католиков в Москве не более 5 000 [по данным из интервью о. Станислава Мажейки (см. «Милосердие», № 1, сент. 1990, стр. 8)], из них поляков, вероятно, около половины...) Не забудем мы и того, что бесконечные похвалы Литве и упреки русским в проповедях и повседневных разговорах о. Франциска раздражали верующих-славян, в отличие от проповедей умного и тактичного о. Станислава, который также будучи литовцем никогда не опускался до примитивного бытового национализма (уж не за это ли о. Франциск так ненавидел о. Станислава?).
 
Следует похвалить о. Антония Гея, наведшего в храме элементарный порядок, когда о. Франциск наконец-то вернулся в Литву (спешим опровергнуть упрек, будто мы всех священников, кроме о. Станислава, считаем плохими). Некоторые читатели, вероятно, спросят нас: «Хорошо ли критиковать о. Франциска – человека, прошедшего ужас ГУЛАГа?» Но ведь и еретик Арий страдал за Христа в Диоклетианово гонение, что ничуть не помешало Отцам Церкви звать его нечестивцем и безумцем.

Нам совершенно не хотелось бы кончать нашу рецензию на критической ноте. Автор проделал большую, серьезную работу. Рецензируемая статья безусловно представляет большой интерес, в ней сообщается множество ранее неизвестных большинству читателей фактов. Если читать ее с учетом высказанных в нашей рецензии замечаний, то она поможет читателю составить представление о самой драматической эпохе истории римо-католического прихода св. Людовика в г. Москве.